Конечно можно сразу вспоминать стих Лесина про то, что ему на то, что у тебя вышла новая книга, но ведь эта не у меня вышла. Хотя я столько для нее сделала, что как бы она частично и моя. Но написала не я. Но про меня там есть. Но мало. Но это неважно. А сканировала и цифровала я, там и текст и фотографий много иллюстрации про правдинскую жизнь. Правда - это имеется в виду газета. А потом когда отец в тверской фантастической глуши ловил щук я в феврале как на работу ездила в этот Воениздат, теперь не забуду, где памятник Зорге. В те же самые дни еще производился моими руками и стараниями первый диск Виктора Верстакова, и не просто так, а ветераны-разведчики тираж заказали к 15 февраля, к 20-летию вывода войск то есть.
Это конечно безумно интересно было, разыскать опять же оцифровать нужные песни, и мои звукорежиссерские искания, выровнять все это, и я пыталась убирая шумы с частотами не испортить, и дизайн обложек тоже как по почте мы доводили, и как я два или более часов наслаждалась философской беседой с главным ветераном-разведчиком, когда диски отвозила - мне это все понравилось. Но одновременно в те дни и книжку пришлось вычитывать, хотя вообще-то это только автор должен делать. Но он решил не выбираться из деревни. Поручил мне согласовывать там что требуется. Ну я отнеслась ответственно, я вообще как неживая стала уже много месяцев.
И тоже не зря занашивала с собой везде таскала недельку эту кипу листочков делала умное лицо помечала там что-то на почти каждой странице, специальными значками, их Ася как филолог показала. Может быть вычитка это как ловля насекомых, но лично я терпеть не могу опечатки, всякий орфо и синто брак из погружения сильно выбивает, досадно с него. А вот сейчас отец уже по книжке первой по сигнальной прочитывает, и вроде чистенько и радостно, отловили мы все ляпчики, значит. Стилистической там на самом деле немного было правки. Мы в феврале с редактором в паре случаев какие-то отцовские обороты сгладили тяжелые, еще пару раз надо было убрать слово "еврей", ну мы заменили.
А фотографии я хоть выводила и исправляла как могла, но в издательстве их плюс к моим стараниям так довели профессионально, что они кажется намного лучше оригиналов стали. Но вклейки нецветные. Зато две. Поля маленькие почему-то сделали. Зато книжка получилась компактная. А то был бы кирпич. А тираж три тыщи. Ну тоже по нынешнему неплохо. А когда вышла первая у отца книжка, в 75-м, у нее тираж был десять тысяч. Государство как-то могло себе позволить издать книжку двадцатилетнего никому не известного курсантика таким тиражом. Зачем это ему было нужно, государству? А сейчас ведь тоже - не детектив, не что-то там, не любовь, не боевик, а издали и еще гонорар дали какой-то. Но меньше, чем я думала. Но отец мне отдал больше, чем я думала. Я отказывалась, хотела взять столько, сколько раньше думала. Но уж ладно, раз хочет отдать, зачем обижать. Я тогда немножко еще заработаю, и хочу, как закончу учебу и до того как на работу думать устраиваться, съездить куда-нибудь. Страсть как хочу.
А на столах у двух главных редакторов - Литроссии и Нашсовременника лежат стихи моей кузины. Изданные, книжкой, мы так поняли. А мы и не знали, что она пишет стихи. Ира, мне бы очень хотелось почитать. Но вот для отца сюрприз-то был! Просто неожиданно было в один и тот же вчерашний день об этом от обоих главредов услышать.
Вы посмотрите на обложку. Я смотрю и ахаю - опять перекличка между отцом и ОШенноном, ну что ж такое. Незнакомые, во многом такие разные люди. Что еще за серия "Редкая книга"? А у ОШеннона вышло несколько дисков с окаймлением "РАРИТЕТ", Розанов их продюсер был. А альбом Концерт в Перекрестке 1999, один из тех двух ОШенноновских дисков, которые я произвела - я в нем эту Раритет-традицию продолжила, видимо, в знак памяти человека, которого не знала, но которого так уважали и по которому горевали мои друзья. А в эти дни у Владимира Розанова день рождения, и поэты помянут его на пикнике. А вот обложка. Кстати, обложка - супер. Можно спорить о художественных достоинствах и оправданности цветового решения, но в суперобложке отцовских книжек я еще не помню.

Не могу налюбоваться на графический вид звуковой волны, которая получилась от папулиной песни Виктора Верстакова "Аллах Акбар". Пусть она похожа на рыбий скелетик, как многие другие звуковые волны, зато как математически точно возрастает мощность вступления, доходит до точки почти перегруза и затем последовательно снижается. "Голова" рыбы - это гитарные бои акцентированные. Какой-то слушатель однажды после концерта отца разыскал и выразил восхищение песней и исполнением - там было аж 7 модуляций, говорит. Отец попросил его выражаться попроще, изобразив незнание сего термина. А вот здесь должно скачиваться и само произведение:
Аллах Акбар

Отмечаем мое 27-летие в намеренно семейном кругу.

- Папуля, а вот ты скажи честно, какие свои песни ты считаешь величайшими? Ну есть у тебя рейтинг из десятка, положим, лучших песен всех твоих времен?
- Всего десяток? – отец опустил уголки рта и задумался, автоматически выполняя какие-то застольные действия.
- Я условно говорю, я вот, например, для аудиодиска отобрала пока примерно полсотни тех, которые мне лично нравятся.
- Понимаешь, Машка, тут дело в чем. У сочинителя всегда один и тот же бзик – последние творения ему всегда кажутся настоящими и правильными…
- А, ясно, а все остальное – сыростью, учением, набиванием руки, неизбежными ошибками, подготовкой к тому, как надо писать…
- Да. И когда умные люди, чьему мнению доверяешь, говорят, что, мол, вот это последнее – это хорошо, конечно, но нам нравятся те и те старые песни, у меня происходит сдвиг по фазе. Я же не буду говорить, что мне они физически уже не нравятся и я в них не очень-то верю. Поэтому на концертах и вечерах, если нужно спеть Нюрку, например, или Девятую роту, или От боя до боя недолго, или Война становится привычкой, то я, чтоб людей не обидеть, комментирую, что эта песня нравилась Кожинову, а ту Тимур Гайдар каждый раз просил петь.
- Да, понимаю. А у нас, слушателей и почитателей, случается другой сдвиг по фазе. Новые песни-стихи обычно полюбляешь с прошествием времени, к ним надо привыкнуть, осознать, отложить в сторону на какой-то период - но не всегда: бывает, и сразу их понимаешь. А когда мы искренне выражаем автору восхищение, что в таком-то заново открытом давнишнем стихотворении нет ни одного лишнего слова, и как все божественно гармонично и точно, вы иногда кривите лицо, смотрите, как на маленькую, и говорите, что это совершеннейшая ерунда и эти слова просто в рифму подходили, а выраженные там чувства ничего общего с правдой не имели. Чувствуешь себя немного идиотически, начинаешь сомневаться, стоит ли доверять своему ощущению. Надо же как странно все это, двусторонний такой заскок.

Очень красивый романс. Играет в голове весь день, без всякого информационного повода. Ну если только ассоциативно чем-то навеяло, хотя корреляции могут быть о-очень слабые, лишь по вырванным из контекста словам.
...Если бы знать, как привести события своей жизни в соответствие тому идеальному и возвышенному миру, к которому мы тянемся.

НА НЫНЕШНЕЙ ВОЙНЕ

Быть может, смерть уже стоит у изголовья,
и утром навсегда расстанемся с тобой.
И все-таки любовь останется любовью,
и все-таки война останется войной.

Распахнуто окно ветрами Гиндукуша,
маячит за окном гражданская война.
Зачем в чужих горах мы сохранили душу?
На нынешней войне душа нам не нужна.

Усеяна земля осколками державы.
Куда ни сделай шаг — кровавые следы.
Не обрести в бою ни вечности, ни славы,
ни честного креста, ни жестяной звезды.

Виктор Верстаков, разумеется.

Почти ничего не читаю уже неделю и в блокнотик не записываю. Только отцовские книжки иногда по утрам в метро. В одной, 75-года, из серии "Первая книга в столице", под названием "Традиция", 1975 г., большинство стихотворений - как я восприняла - рассказывают о сожалении "Пусть я родился поздно".

Мне кажется,
что видел я когда-то
горящий Витебск -
родину свою,
прифронтовых госпиталей палаты
и беженцев голодную семью.
Я видел
исковерканною грудой
"тридцатьчетверку" моего отца.
...
Я видел смерть
и жизнеутвержденье
суровых не по возрасту ребят.
Пусть я родился поздно,
тем не менее
я это вижу,
глядя на солдат.


Двадцатилетние солдаты

Я не глотал воду
из ручейков мутных,
я не кричал "воздух!",
я не стонал утром.
Но облаков клочья
снова пригнал ветер.
Трудно уснуть ночью,
словно и я в ответе
за огоньки взрывов
и тишину братских...
Ночью во мне живы
все, кто погиб в двадцать.

Такое чувство мне с детства знакомо, такая же влюбленность в судьбу отца и иррациональное недоумение, почему невозможно самой/самому (если уж можно было бы выбирать, то так было бы уместнее) прожить ее, в том самом времени, в тех же условиях. Что вроде те проблемы, которые сейчас - неважные и ненастоящие, недостойные приложения своих сил и эмоций перед лицом тех священных испытаний, в которых по прошествии времени так ясно и просто, что надо было делать.

Неотвязно думала, читая - какая была бы его жизнь, если бы не случилось афганской войны? Какой был бы лейтмотив, вектор, главная возможность для самовыражения? Насколько другие поездки, прыжки, впечатления и похождения могли бы заполнить его бытие?

Отец тем сборником недоволен, говорит, почти все стихотворения урезаны до неузнаваемости.

Больше других ранее не живших в памяти строчек задели-понравились вот эти, из посвящения "Брату":

С тобою мы давно
из детства вышли,
Да отошли, видать,
недалеко.

Песня - звучит в голове сегодня и вообще часто, люблю ее, романтичная. Воспроизвожу по памяти - в сети пока нет. Но с Божьей помощью, надеюсь, скоро будет и она, и все остальное, стихи и проза, давно уже пора. Главное, соизволение автора получено, дело только за преодолением собственной инертности!

Отчий берег давно разглядеть не надеясь,
мы на чаек последних тревожно глядим:
может, это любимые в перья оделись?
Далеко возвращаться до берега им.

В дальнем море декабрь раскаленней июля,
свежий ветер повеял в полуденный час:
может, это любимые дома вздохнули,
и дыхание их долетело до нас.

Как трудна тишина перед завтрашним боем,
но акустик включает в трансляцию звук:
может, это любимые вышли к прибою,
и волна донесла их сердец перестук.

Запылал горизонт, смяты боезадвижки,
сталь со сталью сошлась, нам нельзя отвернуть.
Может, наши любимые нашим мальчишкам
про отцовский нелегкий поведают путь...

Виктор Верстаков, 80-е гг.

Упд: поправила по книжке. Оказалось, до этого забыла один куплет и переврала кое-что.

Разве я помню, что делал вчера?
Жизнь пропадает втуне.
Брестская крепость, четыре утра,
двадцать второе июня.

В сумерках плещется Западный Буг,
быстрое здесь теченье.
Вспомнил войну. Остальное вдруг
всё потеряло значенье.

Берег пологий, каменный мост -
вот вам и вся граница.
Это не крепость, это погост,
здесь невозможно биться.

Десять минут - и враги внутри,
и никуда не деться:
или сдавайся, или умри, -
как тебе скажет сердце.

Через полвека молча стою,
вижу рассвет сквозь ветки.
Здесь наши предки гибли в бою,
здесь не сдавались предки.

Это не мужество, даже не долг,
это другое что-то,
коль не сдались ни отряд, ни полк,
ни батальон, ни рога.

Скоро и мне выбирать пора,
не распуская нюни.
Брестская крепость, четыре утра,
Двадцать второе июнz.

Виктор Верстаков, 22 июня, 3 ноября 2000. Брест, Москва

Белый катер.
Белый катер!
От причала через волны,
как невеста в белом платье,
рвется к счастью самым полным.
Перепрыгивает мели,
по дуге обходит плесы.
Белый катер, словно мелом
катер драили матросы.
Поднимается на крылья,
отражает грудью волны.
Бог ты мой, и нас любили
самым полным,
самым полным!
В платьях белых, в платьях светлых,
в платьях школьных, в джинсах синих...
Те девчонки с кем-то где-то,
где-то мы теперь с другими.
Я вхожу на белый катер,
я взлетаю над причалом.
Решено. Уеду. Хватит.
Все с начала.
Все с начала!..
Что такое? Разве это
белый катер? Катер - белый?
Или в Шуе мало мела?
Стоп, машина. Дайте света.
Может, мы глупее были -
серый катер резал волны?
Или нас уж разлюбили
самым полным, самым полным?
Не грусти, дружище катер.
Пусть ты сер, не в этом дело.
В жизни темных красок хватит.
Дайте света!
Больше мела!

1974, Виктор Верстаков

Владимир Тыцких в июльско-августовском номере журнала «Дальний Восток» разразился коллекцией литературных эссе «Зарисовки на память». Вчера мы с ребенком по пути в сторону Театральной площади, РАМТа и Золушки заскочили в почтовое отделение, показали целых два уведомления и паспорт, получили-расписались и вскрыли бандероль, в ней обнаружили два экземпляра этого журнала, в автобусе принялись читать, кто вслух, кто с умным видом; кто громко объявляя знакомые имена всем пассажирам, а кто на это шикая. Сначала обнаружили подборку стихов «дедушки Папули», потом уже – о нем в прозе Тыцких. Первое из трех предложений предисловия к «Зарисовкам…» – «Среди самого дорогого, что подарила жизнь – встречи с писателями».
И дальше - маленькие рассказы, герои которых – Гайдар, Силкин, Ю.Кузнецов, Протасов, С.Михалков, В.Распутин, и другие имена, но я их и не знаю еще… Мне понравилось, как он про отца написал. ( Read more... )

- Вчера звонили мне в полпервого ночи с кораблика, а я в автобусе ехала.
- Да, на корабле там Папуля им показывал настоящее гуляние! "Сначала музыку отключил - стали петь. Потом свет отключил - стали целоваться".
- Папуля там заведовал рубильником, что ли?
- Не знаю, чем заведовал, но явно доволен своими способностями затейника.