m_oduvanka

В Литинституте прошли международные чтения, посвященные Георгию Иванову. Мне жаль, что не смогла пойти послушать докладчиков. Но вот одна краткая из речей. Кое-что интересное в ней есть. Мне сопоставления понравились, и не все из изложенного я раньше знала. Ну про деликатно-интригующие намеки не буду говорить, я как бы выше того, чтобы интересоваться подробностями личной жизни любимых поэтов (тем более в ней участвовать), но вот что за стих "Над облаками и веками", пойду сейчас же вспоминать.

На фотографии не очень удачно выступающий с места отвлекает внимание от римского полупрофиля докладчика Верстакова, но по ней можно представить, как проходят такие чтения.
Автор фотографии - Сергей Чередниченко, найдены они, числом 120 штук, благодаря aruta




РУССКИЙ ПУТЬ ГЕОРГИЯ ИВАНОВА

Мне нравится перечитывать давние, советских времен "Дни поэзии". Выходили они, если помните, ежегодно, и одним из лучших был сборник 1972-го, в значительной мере посвященный погибшему незадолго до этого Твардовскому. А еще там была статья Кожинова, названная подчеркнуто скромно: "Заметки о поэтических веяниях последних лет". В конце ее Вадим Валерьянович после многих оговорок об условности любых определений дает определение поэта как личности и творца: "В высших ее проявлениях поэзию создает человек, воплощающий сущность целого народа". Думаю, всем очевидно, что Твардовский безусловно подходит под это определение. А сегодня мне хочется примерить его на Георгия Иванова.
Попытка на первый взгляд почти безнадежная. И дело не в происхождении, не в политике, не в эмиграции, не в разнице жизненных взглядов. Бунин был эмигрантом похлеще и позлее Иванова, но величие Твардовского именно как русского народного поэта признавал безоговорочно. Добавляет сомнений и устоявшийся взгляд на человеческую и творческую личность Иванова. Ахматова говорила, что он "не имеет за собой ничего,... кроме... очень грязных недостатков", что "он глуп и скверен, безграмотен и бездарен". Конечно, можно возразить, что по линии "грязных недостатков", - а догадаться, что она имела в виду, не трудно, - Ахматова тоже была не святая, и что вообще Серебряный век был на это богат, но трудно оспорить, что Г.Иванов долгое время считался признанным лидером в разнообразной греховности. По-своему знаменательно, что таковым его пытаются выставить и сейчас – не на наших чтениях, разумеется, но, например, по всероссийскому радио, где около года назад в часовой передаче про него и Ирину Одоевцеву было сказано столько сальностей и бытовых гадостей, что до сих пор уши закладывает.
Впрочем, Г.Иванов тоже не выбирал выражений, говоря о себе:
Но слышу вдруг: война, идея,
Последний бой, двадцатый век...
И вспоминаю, холодея,
Что я уже не человек,
А судорога идиота,
Природой созданная зря…
Тут, кстати, возникает горькая перекличка с поздними стихами другого замечательного русского поэта, нашего современника, с которым я имел счастье общаться, со стихами Владимира Соколова: ( Read more... )

Перечитывала Ильфа-Петрова. Так понравился этот кусок, что захотела процитировать. Вы помните этот отрывок про вокзалы? Я совсем не помнила, и очаровалась им с отдельной силой. А еще недавно Лёне перечисляла московские вокзалы, их, насколько я понимаю, по-прежнему девять, но за один раз я называю не более восьми.


Это была Москва. Это был Рязанский - самый свежий и новый из всех московских вокзалов.
Ни на одном из восьми остальных вокзалов Москвы нет таких обширных и высоких помещений, как на Рязанском. Весь Ярославский вокзал, с его псевдорусскими гребешками и геральдическими курочками, легко может поместиться в большом буфете-ресторане Рязанского вокзала.
Московские вокзалы - ворота города. Ежедневно они впускают и выпускают тридцать тысяч пассажиров. Через Александровский вокзал входит в Москву иностранец на каучуковых подошвах, в костюме для гольфа (шаровары и толстые шерстяные чулки наружу). С Курского-попадает в Москву кавказец в коричневой бараньей шапке с вентиляционными дырочками и рослый волгарь в пеньковой бороде. С Октябрьского - выскакивает полуответственный работник с портфелем из дивной свиной кожи. Он приехал из Ленинграда по делам увязки, согласования и конкретного охвата. Представители Киева и Одессы проникают в столицу через Брянский вокзал. Уже на станции Тихонова пустынь киевляне начинают презрительно улыбаться. Им великолепно известно, что Крещатик-наилучшая улица на земле. Одесситы тащат с собой корзины и плоские коробки с копченой скумбрией. Им тоже известна лучшая улица на земле. Но это, конечно, не Крещатик, это улица Лассаля, бывшая Дерибасовская. Из Саратова, Аткарска, Тамбова, Ртищева и Козлова в Москву приезжают с Павелецкого вокзала. Самое незначительное число людей прибывает в Москву через Савеловский. Это-башмачники из Талдома, жители города Дмитрова, рабочие Яхромской мануфактуры или унылый дачник, живущий зимой и летом на станции Хлебниково. Ехать здесь в Москву недолго. Самое большое расстояние по этой линии-сто тридцать верст. С Ярославского вокзала попадают в столицу люди, приехавшие из Владивостока, Хабаровска, Читы, из городов дальних и больших.
Самые диковинные пассажиры, однако, на Рязанском вокзале. Это узбеки в белых кисейных чалмах и цветочных халатах, краснобородые таджики, туркмены, хивинцы и бухарцы, над республиками которых сияет вечное солнце.
Концессионеры с трудом пробились к выходу и очутились на Каланчевской площади. Справа от них высились геральдические курочки Ярославского вокзала. Прямо против них тускло поблескивал Октябрьский вокзал, выкрашенный масляной краской в два цвета. Часы на нем показывали пять минут одиннадцатого. На часах Ярославского вокзала было ровно десять. А посмотрев на темно-синий, украшенный знаками Зодиака циферблат Рязанского вокзала, путешественники заметили, что часы показывали без пяти десять.
- Очень удобно для свиданий!-сказал Остап. Всегда есть десять минут форы.

К роману "Индиго" иллюстрации рисовал сам автор, то есть А.О'Шеннон. Их довольно много разбавляют текст, я уже забыла, сколько, наверное, штук сорок. Мне понравились эти две:


«такдайте.jpg» на Яндекс.Фотках

( Еще одна )

первая картинка сопровождается вот этим рассказом о дружеских дымно-пьяных посиделках:

"И тогда Наташа рассказала нам, как жила в Питере с каким-то бас-гитаристом, который пристрастил ее к бульбулятору, и у них наступили совершенно безумные будни: дни и ночи они составляли списки тех, к кому имело смысл ехать на выходные курить травку. Однажды он не выдержал, накинулся на нее, повалил и принялся душить, но потом оказалось, что это они просто смотрели какой-то триллер.
И тогда я рассказал Наташе, как однажды мы втыкали с Человеком, Который Во Всем Винит Евреев, а оказалось, что ему не хотят давать бабы, и он нам долго рассказывал про этих баб, пока мы кемарили, делая вид, что внимательно его слушаем. И потом он до такой степени завелся из-за этих своих рассказов, что совсем распоясался, выскочил на балкон, рванул на груди майку-алкоголичку в желтых пятнах и закричал надрывно и страшно, как на расстреле:
— Так дайте же женщинам смеяться!
Он до того напугал нас своим криком, что мы вскочили с кресел, сбили друг друга и в панике стали метаться по комнате, сметая на пол посуду и опрокидывая мебель. Степанов с разбегу укрылся в ванной, а я забежал на кухню, плюхнулся на табуретку и, чтобы успокоиться, попытался углубиться в лежащую на столе книгу, но не смог, поскольку в ней было написано:
( Read more... )

Прочитала я "Индиго", и было мне хорошо. В те дни в середине июля, когда я не могла вырваться из Москвы и должна была находиться там, где не хочу, и делать то, что тоже не хочу - улыбаться я могла только открывая голубую толстую книжку. И не просто улыбаться, а хохотать, а также плакать, почему-то опять в метро, очистительными слезами. Совсем другое впечатление от романа, когда его действие пролетает в режиме реального чтения, хоть я и медленно читаю. На четырнадцать грубейших орфографических и синтаксических ошибок и опечаток я и внимания не обратила. Все как-то встало на свои места, затянутых, слишком тяжелых и совсем сумасшедших страниц я теперь не нашла, а когда печатала этот же текст в 2006 году, впечатление у меня было более неровное.
"Тебе правда понравилась история о Шаймусе Пэдреге?" - несколько раз спросил А.Б.ОШ, и я не уставала его в том заверять. Как-то Александр перебирает книжечки у меня в доме (до детективов Д.Донц. мы в тот день еще не докатились), и говорит - а что это у тебя Индиго неподписанное? Я протянула ему ручку красивую, у мамы стащенную, и вот - не охотник я за автографами, но как же может не быть от такого приятно:

"Дни Турбиных", "Белая гвардия", и пьеса, и роман, ко всему читанию скачала и буду смотреть про Турбиных фильм… 1976 год, Басов поставил, а я кроме романса про белой акации гроздья душистые – я его пою, конечно же – ничего из этого фильма не знаю, а теперь вот буду знать, завидуйте. Или не завидуйте – ранним утром с драгоценным оборотнем, уже три дня живущим в субпространстве, на вокзале встретимся и поедем спасаться с легкой душой в наше общее далеко (нет для меня гуру кроме гуру, нет советчика кроме .. тут слишком высокопарно получается), и нападет ли на него по дороге или на месте назначения писательский стих или общительный – этого уж никто пока не знает, хотя подозрения имеются. Вообще из всех, кого я знаю, я боюсь только нас двоих. Эта последняя фраза может далеко увести - но туда лучше не ходить.

Из сцены во дворце с гетманом:
"Heimat ist Heimat" (Родина есть Родина).

Появление Мышлаевского:
"Голова эта была очень красива, странной и печальной и привлекательной красотой давней, настоящей породы и вырождения. Красота в разных по цвету, смелых глазах, в длинных ресницах. Нос с горбинкой, губы гордые, лоб бел и чист, без особых примет. Но вот, один уголок рта приспущен печально, и подбородок косовато срезан так, словно у скульптора, лепившего дворянское лицо, родилась дикая фантазия откусить пласт глины и оставить мужественному лицу маленький и неправильный женский подбородок".

Подбородок – это важно. Надо, чтоб он был. И шея чтобы тоже была. Это обычно больше женщин касается, у них шея пропадает бесследно в те же тартарары, куда и талия. Еще нельзя, чтобы у мужчины, или, неважно, у юноши были непропорционально большие ладони при маленьком лице. Это ужасно. Я знала такого парня лет в 15. Куча комплексов. Мне при моих собственных еще и чужих не хватало.

"Никогда. Никогда не сдергивайте абажур с лампы! Абажур священен. Никогда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность от опасности. У абажура дремлите, читайте - пусть воет вьюга, - ждите, пока к вам придут".
- песня ОШеннона на этой http://oshennon.narod.ru/songs/songs.htm странице, что под номером 37, неизменно напоминает мне булгаковские миры.

Вчера прочитала Театральный роман, каюсь, впервые. По образовавшейся привычке записала, что показалось особенно любопытным или красивым:

"- Боже! Это апрель! - воскликнул я, почему-то испугавшись, и крупно
написал: "Конец".
Конец зиме, конец вьюгам, конец холоду. За зиму я растерял свои
немногие знакомства, обносился очень, заболел ревматизмом и немного одичал.
Но брился ежедневно".

"Лицо с властным носом и разметанными бровями" - издатель явился к писателю, у кого были крайне расстроены нервы, в образе Мефистофеля.

"Тут оказалось, что никакой бороды у него не было. Тени пошутили".

"Величайшее волнение возбуждали во мне все проекты Ильчина" - хотела бы увидеть здесь игру или огранку, но может, моя логика для этого пока плосковата.

"Мы оказались в маленьком зрительном зале мест на триста" - ??

"Сконфуженная Торопецкая повесила трубку и сказала:
- Из-за вас я нахамила не тому, кому следует".

Актриса в приемной у одного из двух директоров Независимого театра. Вся сцена потрясающая и смешная, вот отрывок:
"- Костюмерша Королькова на вас пожаловалась.
- Какая такая Королькова? - воскликнула Пряхина. - Кто это? Ах да,
вспомнила! Да и как не вспомнить, - тут Людмила Сильвестровна рассмеялась
так, что холодок прошел у меня по спине, - на "у" и не разжимая губ, - как
не вспомнить эту Королькову, которая испортила мне подол? Что же она
наябедничала на меня?
- Она жалуется, что вы ее ущипнули со злости в уборной при
парикмахерах, - ласково сказала Торопецкая, и при этом в ее хрустальных
глазах на мгновение появилось мерцание.
Эффект, который произвели слова Торопецкой, поразил меня. Пряхина вдруг
широко и криво, как у зубного врача, открыла рот, а из глаз ее двумя
потоками хлынули слезы. Я съежился в кресле и почему-то поднял ноги.
Торопецкая нажала кнопку звонка, и тотчас в дверь всунулась голова Демьяна
Кузьмича и мгновенно исчезла.
Пряхина же приложила кулак ко лбу и закричала резким, высоким голосом:
- Меня сживают со свету! Бог господь! Бог господь! Бог господь! Да
взгляни же хоть ты, пречистая матерь, что со мною делают в театре! Подлец
Пеликан! А Герасим Николаевич предатель! Воображаю, что он нес обо мне в
Сивцевом Вражке! Но я брошусь в ноги Ивану Васильевичу! Умолю его выслушать
меня!.. - Голос ее сел и треснул".

"Я новый, - кричал я - я новый! Я неизбежный, я пришел! <...> Не бывает никаких теорий! - окончательно впадая в самонадеянность, вскрикивал я". - речь идет о театральной теории, известнейшей системе, и директора у театра два.


Это всё из Булгакова, а мой громкий и экспрессивный сосед во время шашлычных ритуалов сказал характерно:
"Не надо делать из меня идиота! Я прекрасно справлюсь с этим сам".


Начала "Тропик рака". Из предисловия: "Джордж Оруэлл написал: "это роман человека, который счастлив", - а для Оруэлла счастье было едва ли не первой добродетелью".
- вот-вот, я тоже так считаю, но еще не встречала формулировки четкой.

"Мне жалко Эльзу, но в то же время наплевать на нее - баба, которая играет Шумана, должна уметь не попадать на каждый встречный поц" - ох как сказано! Это ведь 1934-й год. Паланики, Бегдеберы, Ерофеевы, Лимоновы в те времена пребывают еще в своих предыдущих воплощениях.

Георгий Иванов, "Распад атома":

"Человек - это прежде всего сомнение в своем божественном праве делать зло".

"Ох, странные разновидности наши, слоняющиеся по сей день неприкаянными тенями по свету - ... и заветный русский тип, рыцарь славного ордена интеллигенции, подлец с болезненно развитым чувством ответственности".

Проделала в свободное время недавних дней большую работу - порезала и выложила фильм песен Виктора Верстакова "Офицерский романс". Это было непросто. Видео оцифровал брат, а звук мне пришлось с видеокассеты переписывать отдельно, потому что был очень тихий, и затем нужно было его совмещать с видео, чтобы разнобоя не было в отцовских движениях и пении, там, где он в кадре появляется.
Удивительно: я фильм еще нигде не анонсировала, ни на сайте http://viktorverstakov.ru/, на здесь в ЖЖ, потому что последняя песня сейчас еще только закачивается, я просто складывала их в папочку соответствующих песен на своей странице на Ютубе - а кто-то уже их раскапывает и смотрит, на некоторых клипах десятки просмотров появляются сразу. И как только их находят так быстро. Причем мои просмотры, конечно, не считаются, это же умная система.

Хочу вам показать песню про собачку Нюрку. Про саму песню, съемки клипа и овчарку-актрису отец написал в повести "От "Правды" до "Свободы", и это, по-моему, один из самых запоминающихся эпизодов:



"В начале 1986-го я написал в безлюдной ночной редакции стихотворение «Нюрка», над которым сам едва не заплакал - так стало жалко выдуманную собаку:

Плачет Нюрка, живая душа,
слезы с кровью смешались на лапах.
Ах, как Нюрка была хороша -
самый тоненький чуяла запах.

Плачет Нюрка, а птица летит,
боевая железная птица.
Плачет Нюрка, себе не простит.
Но ведь плачет. И все ей простится.

( Read more... )

Сегодня в районе рассвета мне приснилась мысль выложить аудио моих любимых сказок на Ютуб, и я почувствовала, что никто не сделал этого до меня. Мама много хороших пластинок мне в детстве покупала. Две мои самые-самые любимые – это "Кошка, гулявшая сама по себе" Киплинга, там Вера Марецкая и Ростислав Плятт сплетают красоту, и "Маленький принц", понятное дело, Экзюпери. Еще любила наш мюзикл "Али-баба и 40 разбойников", там пели Смехов, Табаков, Никитины, Филатов, много кто. И "Пеппи Длинный Чулок", Дашкевич – гениальный композитор. Еще "Алиса в стране чудес" с Высоцким и его другом, забыла фамилию, который плохого милиционера играл в Месте встречи.
Выкладываю Кошку, гулявшую саму по себе, в четырех частях. Для родителей и других.



( Части 2,3,4 )

Опять хочу с вами поделиться цитатой из "Белого коридора", мемуаров Ходасевича. Я сама, как существо в политическом смысле неизменно аморфное, ни за кого, просто драматическая психологичность эпизода понравилась. Начало 1920-го года. Владислав Фелицианович рассказывает, как пришел в оговоренный час к Каменеву, "как председателю Московского совета", с прошением по жилищному делу. Застал его жену, с ней в течение нескольких часов вел малоприятную для себя беседу, содержание которой пересказывает во многих подробностях. Может, еще и потому так запомнился ему этот разговор, что это посещение Белого коридора, места обитания кремлевской элиты, было для него последним. Пишет, "Бог миловал" ему снова туда попасть.
Вот жена Каменева отлучилась на минутку к больному сыну:

"Ольга Давыдовна возвращается и говорит сокрушенным голосом:
- Что за несчастный мальчик! Хворает уже больше месяца! Совсем уже было поправился - а вот сегодня опять ему хуже. А ведь какой способный! Прекрасно учится, необыкновенно живо всё схватывает, прямо на лету! Всего четырнадцать лет (кажется, она сказала именно четырнадцать) - а уже сорганизовал союз молодых коммунистов из кремлевских ребят... У них всё на военную ногу.
Если не ошибаюсь, этот потешный полк маленького Каменева развился впоследствии в комсомол".

Дальше идет беседа своим чередом (Каменева пытается выяснить у Ходасевича степень благонадежности и преданности советской власти их общих знакомых-писателей), но вот красноармейцы приносят пакет Каменеву от Ленина.

"Ольга Давыдовна протянула руку.
- Товарища Каменева нет дома. Дайте мне.
- Приказано в собственные руки. Нам намедни попало за то, что вашему сынку отдали.
Ольга Давыдовна долго и раздраженно спорит, получает-таки пакет и относит его в соседнюю комнату. Красноармейцы уходят. Она снова садится перед камином и говорит:
- Экие чудаки! Конечно, они исполняют то, что им велено, но нашему Лютику можно доверить решительно всё, что угодно. Он был совсем еще маленьким, когда его царские жандармы допрашивали - и то ничего не добились. Знаете, он у нас иногда присутствует на самых важных совещаниях, и приходится только удивляться, до какой степени он знает людей! Иногда сидит, слушает молча, а потом, когда все уйдут, вдруг возьмет да и скажет: "Папочка, мамочка, вы не верьте товарищу такому-то. Это он всё только притворяется и вам льстит, а я знаю, что в душе он буржуй и предатель рабочего класса". Сперва мы, разумеется, не обращали внимания на его слова, но когда раза два выяснилось, что он был прав относительно старых, как будто самых испытанных коммунистов, - признаться, мы стали к нему прислушиваться. И теперь обо всех, с кем приходится иметь дело, мы спрашиваем мнение Лютика.
"Вот тебе на! - думаю я. - Значит, работает человек в партии много лет, сидит в тюрьмах, может быть - отбывает каторгу, может быть - рискует жизнью, а потом, когда партия приходит, наконец, к власти - проницательный мальчишка чуть ли не озаренный свыше, этакий домашний оракул, объявляет его "предателем рабочего класса" - и мальчишке этому верят".
Тем временем, Ольга Давыдовна тараторит:
( Read more... )

Два отрывка из "Белого коридора", мемуаров Ходасевича, в которых можно усмотреть знакомые жж-стам образы действий:

"В Кружке происходили постоянные бои молодой литературы со старой. Андрей Белый потрясал его стены истерическими филиппиками, во время которых иной раз дирекция приказывала экстренно опустить занавес. Тогда всё это казалось ужасно значительно и нужно - на поверку вышло не так. Действительная литературная жизнь протекала вне Кружка, осаждаясь в нем лишь сумятицей и шумихой, подчас вредной и пошлой. Если случалось кому-нибудь сказать слово действительно ценное, содержательное, - оно тонуло в прениях, в которых участвовать мог любой профессиональный краснобай, любой просто невежда, уплативший полтинник за вход и за право публично высказаться. Для серьезной беседы аудитория Кружка была слишком многочисленна и пестра. На вторники шли от нечего делать иль ради того, чтобы не пропустить очередного литературного скандала, о котором завтра можно будет болтать в гостиных. Эта аудитория влияла и на докладчиков, которые нередко приспособлялись к ее понятиям и вкусам или напротив - старались ее подразнить. На эту тему расскажу анекдот.
Дело было в 1907 году. Одна приятельница моя где-то купила колоссальнейшую охапку желтых нарциссов, которых хватило на все ее вазы и вазочки, после чего остался еще целый букет. Вечером взяла она его с собой, идя на очередную беседу. Не успела она войти - кто-то у нее попросил цветок, потом другой, и еще до начала лекции человек пятнадцать наших друзей оказались украшенными желтыми нарциссами. Так и расселись мы на эстраде, где места наши находились позади стола, за которым восседала комиссия. На ту беду докладчиком был Максимилиан Волошин, великий любитель и мастер бесить людей. В годы гражданской войны белые багровели от его большевизанства, а красных доводил до белого каления речами вовсе противоположными. В тот вечер вздумалось ему читать на какую-то сугубо эротическую тему - о 666 объятиях или в этом роде. О докладе его мы заранее не имели ни малейшего представления. Каково же было наше удивление, когда из среды эпатированной публики восстал милейший, почтеннейший С. В. Яблоновский и объявил напрямик, что речь докладчика отвратительна всем, кроме лиц, имеющих дерзость открыто украшать себя знаками своего гнусного эротического сообщества. При этом оратор широким жестом указал на нас. Зал взревел от официального негодования. Неофициально потом почтеннейшие матроны и общественные деятели осаждали нас просьбами принять их в нашу "ложу". Что было делать? Мы не отрицали ее существования, но говорили, что доступ в нее очень труден, требуется чудовищная развратность натуры. Аспиранты клялись, что они как раз этому требованию отвечают. Чтобы не разочаровывать человечества, пришлось еще раза два покупать желтые нарциссы".

"В одно из воскресений зашел я в качестве гостя на исполнительное собрание, где студийцы читали стихи и между собой обсуждали прочитанное. Читались стихи посредственные, а то и вовсе плохие. Но - с какой юмористической почтительностью говорили чтецы и слушатели друг о друге! Сколько хитрецы было в похвалах, расточаемых для того, чтобы самому получить такую же похвалу в ответ!"

Пока интеллектуалы состязаются в словометании на виртуальных ристалищах, мы с сыном обходим кабинеты физкультурного диспансера, питаемся такой едой, о которой бабушке лучше не говорить, заказываем и ленимся собирать тренажеры, вовсе не собираемся взрослеть, делаем английский на коленке, до слез ссоримся по понятиям и впервые переговариваемся по аське. Вот такой содержательный состоялся у нас разговор в качестве проверки связи:



Наконец-то я добралась до "Белого коридора", воспоминаний Ходасевича. Побольше мне надо дорог! Кажется, я могу вполне сосредоточенно читать только в гостях и в дороге. Или перед сном, но если чтение требует вдумчивости, то редко дольше часа. С экрана - могу хоть 12 часов, но тут я же слишком много не того читаю.
Вот сегодня ехала и радовалась, такое понятное это кошколюбство, которое я совсем не ожидала встретить у Владислава Фелициановича, коего еще совсем не знаю:

"Существует ходячее мнение, будто бы кошки не приживаются к человеку и будто бы они глупы. Их сравнивают с собаками. Я не люблю этих ребяческих рассуждений. Не стоит искать в животных маленького, расхожего ума. За таким умом лучше ходить просто в гости, потому что и самый глупый из наших знакомых всё-таки умнее самой умной собаки. Кошки не любят снисходить до проявления мелкой сообразительности. Они не тем заняты. Они не умны, они мудры, что совсем не одно и то же. Сощурив глаза, мой Наль погружается в таинственную дрему, а когда из нее возвращается - в его зрачках виден отсвет какого-то иного бытия, в котором он только что пребывал.
Кошки настроены мечтательно и философически. Они непрактичны и не всегда считаются с обстоятельствами. ( Read more... )

Возвратилась из Полярного Коктебеля. Хорошо отдохнули. Теперь на несоветский юг - в Тайланд в июне собираемся.

В декабре была потрясена рассказом, который написал 16-летний американец. Хочу с вами поделиться, очень сильная штука.

Северный поезд номер 282

Кевин Моррелл


В Москве стояла жара, какой не помнили старожилы. Асфальт плавился, мороженое в вафельных стаканчиках можно было пить как суп, а торфяники в мещерских лесах горели уже третью неделю подряд. Лето подходило к концу.

До отхода северного поезда Москва-Мурманск номер 282 оставалось двадцать минут. Изнывающие от жары проводницы узнали меня. Даже не взглянув на мой билет, они махнули платком:

- Залезай. Это ты что ли опять, Американский Клоун? Что-то мы тебя сразу не узнали. Богатый будешь. Не надоело тебе еще с нами ездить-то?

- Последний раз. Через неделю уезжаю. Лето кончилось.

- Хорошо тебе, - хохотнули они. – Улетишь в свой Нью-Йорк, а мы здесь куковать будем...

Я затащил рюкзак и спальный коврик в вагон. Меня сразу поразила его пустота. Сидели какие-то мужики с пивом и воблой. Но детей не было. Не было гама, криков. Не было юных курилок, то и дело выскакивающих на перрон. Было ясно – что-то стряслось. Обычно лагерные дети были в вагоне уже за сорок минут до отправления.

Уже два месяца я работал в детском лагере, затерянном в непроходимых лесах Карелии, на границе с Финляндией. Студент театральной школы, я работал там клоуном.

До меня клоуна у них не было. В начале лета Дмитрий Шпаро, знаменитый полярный путешественник, организовавший этот лагерь для детей-сирот и инвалидов, сказал, посмотрев на мое резюме:

( Read more... )

Еще одно прекрасное место в самом начале Дара, которое никак не идет из головы, особенно фонетический сдвиг с римлянином - вспоминается, просто иду по улице и смеюсь.

"Но что мне внимание при жизни, коли я не уверен в том, что до последней, темнейшей своей зимы, дивясь, как ронсаровская старуха, мир будет вспоминать обо мне? А все-таки! Мне еще далеко до тридцати, и вот сегодня — признан. Признан! Благодарю тебя, отчизна, за чистый... Это, пропев совсем близко, мелькнула лирическая возможность. Благодарю тебя, отчизна, за чистый и какой-то дар. Ты, как безумие... Звук «признан» мне собственно теперь и ненужен: от рифмы вспыхнула жизнь, но рифма сама отпала. Благодарю тебя, Россия, за чистый и... второе прилагательное я не успел разглядеть при вспышке — а жаль. Счастливый? Бессонный? Крылатый? За чистый и крылатый дар. Икры. Латы. Откуда этот римлянин? Нет, нет, все улетело, я не успел удержать".

Еще долго погружался в смыслы и созвучия герой. И вот какое стихотворение в результате:

Благодарю тебя, отчизна,
за злую даль благодарю!
Тобою полн, тобой не признан,
я сам с собою говорю.
И в разговоре каждой ночи
сама душа не разберет,
мое ль безумие бормочет,
твоя ли музыка растет…

А нижеследующее, о том говорит карандашная пометка в красном томище "Русская поэзия 20 века", особенно понравилось отцу. И меня, конечно, тоже этот стих не мог не покорить последним своим катреном.

Расстрел

Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать,
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.

Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат.

Закрыв руками грудь и шею, —
вот-вот сейчас пальнет в меня,—
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня.

Оцепенелого сознанья
коснется тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров.

Но сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
и весь в черемухе овраг.

1927
Берлин

По просьбе wholeeeee - цитируется Набоков, последний абзац Дара. По М., издательство "Правда", 1990.

"Прощай же, книга! Для видений — отсрочки смертной тоже нет. С колен поднимется Евгений,— но удаляется поэт. И все же слух не может сразу расстаться с музыкой, рассказу дать замереть... судьба сама еще звенит,— и для ума внимательного нет границы — там, где поставил точку я: продленный призрак бытия синеет за чертой страницы, как завтрашние облака,— и не кончается строка".

Дочитывала последние несколько десятков страниц в сильном волнении. Что пристукнуло:
( Read more... )

Кончается очередная записная книжка, полная схем проезда, списков дел, вещей, покупок, галочек и вычеркиваний, расписаний паспортных столов, суда, электричек; электроннных адресов, последовательностей аккордов, игр в виселицу, долгих горячечных молитв и еще вот чего:

Писатели – плохие судьи собственных произведений. (Андре Моруа, «Литературные портреты», о Вольтере).

Руссо – поместил всех своих детей в приют для подкидышей. Как Гумилев, если верить Ирине Одоевцевой, свою горячо любимую дочку Леночку от второй жены, Ани Энгельгардт, устроил в детский дом – чтобы самому поселиться в удобном «Диске» (доме искусств), где «детям места не было».

…мадам Удето наскучил поклонник, одновременно и платонический, и нескромный – две непростительные ошибки (А.Моруа, в главе о Руссо).

Язык, поражающий воображение – Шатобриан: «Делиль да Саль, человек весьма почтенный, ограниченный самым любезным образом, страдал несварением ума и неудержимо сорил годами».

Ален: «Неотразимое оружие женщин в том, что они всегда опаздывают и их нет рядом».

У Стендаля, по суждению Моруа, мир делится на две части. Люди возвышенные романтичны, всегда в кого-то влюблены и, будучи влюбленными, при этом весьма циничны; они бескорыстны, преклоняются перед разумом, подобно людям 18 в., но в то же время до безумия любят поэзию.
«Любовь у возвышенных натур укрепляется своеобразным величием, которое гонит прочь сомнения».

А.Моруа: «До тех пор, пока человек зависит от мнения других и от событий внешнего мира, он крайне уязвим и непременно несчастлив».

( Read more... )

"Разница между нами оказалась на удивление проста: их жизнь полна
неосмысленного смысла, наша - осмысленная бессмыслица. Выходит, что
сознание приобретается в обмен на утрату смысла. Далее наступает погоня за
утраченным смыслом. Много далее происходит торжественное заверение: смысл
настигнут и обретен, однако малозаметное недоразумение состоит в том, что
новообретенный смысл оказывается неравнозначен утраченному. Осмысленный
смысл лишен невинной свежести первоначального смысла.
Обладание смыслом не является их достоинством, он принадлежит им равно
так же, как корове -- ее молоко. Однако нужно признать, что без молока нет
жизни. Наша основная вина расположена в отношении к смыслу, но мы часто
проецируем ее по отношению его природных носителей и тем самым качества
смысла перекладываем на их плечи. Такая аберрация составляла и продолжает
составлять значительную часть содержания нашего национального бытия.
...
Стало быть, сознание - это роскошь и, как всякая роскошь, влечет за
собою комплекс вины и в конечном счете наказание. Утрата смысла и является
нашим традиционным наказанием".

А вот еще: "...И ангелы снимут перед тобой свои нимбы, и в русском космосе станешь царицей".